Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

Сценарии короткометражных фильмов, мультфильмов, постановок.
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
12:24 

По следам червовой дамы

Поезд остановился в глухом лесу - монорельс завалило снегом. За окном, затянутым зимним кельтским узором, угрюмо покачивались на ветру лапы реликтовых елей. Машинист объявил, что стоять нам долго, пока не расчистят пути. До ближайшей станции – километров сорок по глубокому снегу.
Мы с Женькой выбрались в тамбур покурить и застали там пожилого охотника в полушубке. В ногах – лайка. На плече – ружье. Из-под меховой шапки торчат редкие колючки волос. Лицо - вырезанный из щербатого камня лик языческого бога.
- Мир уже не тот, - произнес сивой дед, забивая в люльку щепотку табака, – и зима – одно название… - он ловко чиркнул спичкой, повертел её в узловатых пальцах и приложил к чубуку, смачно прикуривая.
Табачный дым мигом окутал фигуру деда, словно хотел спрятать его от наших пытливых взглядов.
- На моем веку, - продолжил дед, - случались такие зимы лютые, что дома сугробом закладывало по самые стрехи. А мороза стояли – э-ге! - зверье забирали в дом. Спали с собаками. Куры неслись на печи. И если ненастье кого застало в твоем доме, так гость оставался на неделю, а то и на две. Потому как на дворе – холод и смерть. Да, холод и смерть…

...В тусклом свете лучин трапезничали. Вслед за чугунком с картошкой на столе появилась сковорода с яичницей на шкварках. Салат брали прямо из миски, не рассусоливая по тарелкам. Самогон же чинно разливали по килишкам, но пили безо всяких слов, не охотно. Собака скулила под столом, в неё утыкали ноги – все одно теплее. В сенцах хрумкала сеном коза, отбивая копытом одну ей ведомую мелодию. Кошка наблюдала за всеми сверху, с центровой балки, посверкивая желтыми глазами.
- Прибирай стол, хозяйка, – сказал Василь Волык, - будем играть!
Вера расторопно убрала посуду и протерла стол ветошью. Микола Аскевич сидел прямо - военную выправку не пропьешь - и подкручивал усы. Два года уж как потерял жену. Молодая, красивая, девка пропала в самый июльский жар. С тех пор из него слова не вытянешь. А если и скажет что, так всегда коротко. И по делу. Микола вынул из-за пазухи колоду и молча бросил на стол.
- На что играем, хлопцы? – спросил Петр.
Петр - игрок азартный. Он один со всей деревни по выходным ездил в город. Имел там булочную и наемных работников. Играл с большими людьми. Говорил, что проиграть в такой компании невозможно. Связи дорогого стоят.
- А давайте так, - сказал Василь, - Проигравший идет на заимку к Рукавухе. За табаком!
- Акститесь, бесы! – запричитала Вера, - Восемь верст по метелице! И на что вам тот табак? Вон, на печи висит…
- Играю! – поддержал Петр. – Вечерняя прогулка на свежем воздухе! Хороша ставка!
Стали смеяться. Да так, что проснулись на печи куры.
- Шкура на вас горит, ироды! – Вера взялась за ухват, - Василя не пущу волков кормить!
- Так садись с нами, Вера! Будешь ему тузов подкидывать из рукава!
Играли до самой ночи. В перерывах Василь заваривал чай в фарфоровом заварнике, и ставил на стол корзинку с баранками, а Петр пел под гитару баллады. На двор выходили всего раз, после чего долго отогревали замерзшие руки у еще жаркой печи. Вера улеглась на топчан как была - в платье. Прикрылась двумя одеялами и забылась тревожным, беспокойным сном.
Доиграли молча. Микола Аскевич сбросил карты и первый раз за вечер сказал:
- Проведаю Рукавуху. Замело, небось, ведьму.
- Вертайся к утру, - проронил Василь, - Вера блинов напечет.
Микола оделся и вышел во двор. Мороз вцепился колючей лапой в лицо, ветер погнал его по пухляку через широкое поле, где бесились снежные вихры, и тянулась под ногами белесая патока зимы.
На утро Микола не пришел. Блины ели в тягостном молчаньи, запивая козьим молоком, и только Вера зло поглядывала на мужиков, но говорить ничего не стала. Боялась сглазить.
Пурга утихла на следующий день. И, хоть стоял крепкий мороз, Василь запряг кобылу и вместе с Петром отправился на заимку к Рукавухе. Ехали широким полем, где человек через минуту становится букашкой, жуком на огромном выбеленном холсте, а через пять – превращается в точку, но движется, несут его сани, и лошадь, припадая временами на брюхо, тянет его к самому краю холста, к темной полоске леса.
К обеду добрались до заимки. Старуху и впрямь замело. Виднелась из-под снега одна стреха да труба. Над хатой стелился цыганским рукавом дым. За два часа мужики откопали ганок, отворили смерзлую дверь, но, кроме Рукавухи, в заимке никого не нашли.
Старуха угостила табаком и вынесла горячего меда.
- Расскажи, мать, где Миколу искать. Пропал хлопец. К тебе отправился ночью, да не дошел, видать.
Старуха зыркнула из-под бровей, сгорбилась, потускнела.
- Играли вчера? – спросила строго.
- Играли… - потупил взор Петр.
- С какой картой остался Микола?
- Крестовый валет, червовая дама и три карты помладше, кажись.
- Нельзя ему ходить было, - тихо сказала Рукавуха. - Не вернется он. Можете не искать. С такой картой не возвращаются. Ушел он не ко мне, а возлюбленную свою искать, червовую даму. Был бы король на руках – нашел бы её Микола, а валету - скитаться вечно по земле, по следам своей милой. И не найти никогда. А теперь – ступайте, окаянные.

Охотник кашлянул, выбил пепел из люльки и вышел из поезда. Лайка шла следом, вынюхивая что-то в снегу. Мы с Женькой озадаченно переглянулись и вернулись в вагон, растирая замерзшие руки.
- Сыграем в антонимы? - спросил Женька.
- Что-то не хочется… - ответил я.

Через час пришел локомотив и расчистил монорельс. Поезд тронулся, неторопливо набирая скорость. Я подышал на стекло и протер его кулаком. В прорехе мелькали деревья. Мы проехали несколько станций, за окном лес сменился равниной, и на мгновение мне показалось, что где-то там, вдалеке, идет человек в шинели, закрываясь от ветра высоким воротником. Крестовый валет, что вечно идет по следам червовой дамы. Я отогнал видение и больше не смотрел в окно.

 

(с) Литературная мышь, март 2012


12:22 

Театральный этюд

Некоторые беспечно полагают, что увидеть грязь на сером фоне сложно. Но, когда под моими ногами проскользнул чуть-чуть серый и очень-очень грязный кот, он одним своим видом опроверг этот нелепый вымысел. Я даже подумал, что серый и грязный – это две стороны одного и того же кота, как добро и зло, или как черное и белое. Хотя надо понимать, что не все серые коты - грязные, равно как не все грязные коты - серые. Парадокс в том, что кошкам начхать.
Я огляделся. Во дворе, окаймленном трехэтажными сталинками, томились в ожидании молодые люди. Человек тридцать, а может и больше. Почти все курили. А я бросил только вчера и курить хотелось так, что чесались пятки. До начала представления оставалось минут пять. Как можно ждать без сигареты я не представлял и подумал, что сейчас умру от табачного голода. Мое бездыханное тело отлично дополнит унылый пейзаж этого двора. Со временем между пальцев прорастут подснежники, в волосах совьет гнездо синица, а на груди приживется кот. Серый по национальности и грязный по убеждению.
Но тут на меня посмотрели. Правда, я запомнил только удивленно распахнутые серые глаза и черные стрелки бровей, а лицо смотрящего скрыло плечо какой-то сволочи, и разобрать кто смотрел я не успел. Зато почувствовал, как воздух наполнился запахом цветущей сливы и завибрировал в районе висков.
Как правило, такой взгляд не случается никогда. Незнакомым людям незачем так смотреть, - у них нет никакого повода. Знакомые так не смотрят - потому что знают, что повода уже не будет. Так могла бы посмотреть умирающая старуха в глаза ангелу, спустившемуся с небес в разгар грозы для сотворения чуда. Но я не сильно похож на ангела. Даже в профиль. Ну, разве что издалека.
Не удивительно, что я забыл про все, приблизился к толпе и нырнул в никотиновый туман на поиски.
С крыши соседнего дома раздалась музыка, - флейтист, гитарист и барабанщик играли сидя на самом её краю. Актеры все это время были с нами, в толпе. Они сбросили верхнюю одежду, обнажив испачканные белой краской тела, и представление началось. Похоже, они играли этюд на тему сна. Во всяком случае, одна актриса уснула под столбом. Краска на её груди потрескалась и местами осыпалась, как старая штукатурка, и девушка стала похожа на свергнутую римскими вандалами греческую статую.
Остальные актеры вели себя странно и непонятно. Наверное, так принято в пластических труппах. Глаза у них были до непристойности зеленые, и я быстро потерял интерес к выступлению.
А вот зрители – восхищались.
Я обошел всех дважды. Наступал на ноги, извинялся, задевал плечом и снова извинялся. На меня шикали, косились, смотрели исподлобья и даже в упор, но тех самых серых глаз и черных бровей вразлет я не нашел. Невыразимая тоска тонкой струйкой затекла за воротник куртки, впиталась в кожу и окаменела под ребрами. Стало холодно. Тело предательски задрожало. Наверное, мамонты вымерли так же. На них кто-то посмотрел, и они озябли до смерти.
Хороший пластический театр отличается от плохого эфирным временем. У хорошего - действие длится не больше десяти минут.
Аплодисменты оглушили меня, а первобытный зрительский инстинкт развернул к импровизированной сцене, где, взявшись за руки, вся труппа склонила головы. Любопытная традиция. Актер как бы вымаливает у зрителя прощение. Когда они подняли головы, я случайно встретился взглядом со спящей греческой статуей и десять тысяч огромных молний одновременно ударили в маленького меня…

Мы стояли на мосту. Свет фонарей не добивал до этого места и город, казалось, вежливо отступил на шаг назад. Только сейчас я обнаружил, что на плечах у неё моя куртка. Мы стояли и молча смотрели на бесшумно бегущую внизу темную воду.

Меня подмывало спросить про её странный, немыслимый взгляд, но что-то мешало. Какая-то мысль. Или чувство. Что все это так хрупко: и мы, и этот мост, и темная вода под нами, и даже охваченное бледным свечением небо, - все это держится на невидимой нитке чьего-то взгляда.

 

(c) Литературная мышь, март 2012.


02:14 

Самурай двора

Солнце еще не взошло, когда дворник Макар хлебнул из бутылки и схватился за метлу.
Совсем рядом на пошарпаной скамейке играли шахматы его собутыльники Витя-Гвоздь и Палыч. Над их косматыми головами кружились вороны, в остальном же двор был совершенно пуст.
- Слыш, Макар, - сказал Палыч, - Ты бы это, по осторожней что ли со своей метлой!
Макар перехватил метлу так, как самурай держит меч, и стал совершать таинственные движения из старинной шаолиньской гимнастики. Заплывшие глаза дворника сузились, его красное лицо с большим носом «картошкой» сделалось каменным, даже оттопыренный карман униформы оттопыривался как-то по-самурайски. Метла Макара описывала в мягком предутреннем воздухе замысловатые круги, взмывала вверх и, рассекая небо, падала на головы невидимых врагов.
- Во даёт! - Витя-Гвоздь улыбнулся, икнул, и, обнажив изрядно потерпевшие со времен комсомольской юности зубы, произнес: – Макар, ты бы это, сгонял за вином в ночник. А то у бутылки уже дно видать!
Дворник замер в позе «дракон, наблюдающий отражение луны в воде». Его левая нога была задрана вверх, тело вытянулось в струну параллельно земле, а метла указывала точно на север. Постояв так с минуту, Макар выпрямился, сделал глубокий вдох и выдох, и только тогда ответил:
- Давайте деньги, щас схожу.
Остаток вина распили поровну, маленькими глотками. Из промасленных карманов повыуживали мятые купюры и «подбили кассу». На вино не хватало двух тысяч.
- Ладно, что-нибудь придумаю, - буркнул Макар.
Метлу он хитро пристроил за спину, принайтовав к телу ремнем и обрывком шпагата, после чего юркнул под сиреневый куст и исчез.
Возле ночника, как назло, никого не было, а продавщица ни в какую не хотела отпускать в долг. Макар вышел на улицу и у аптечного киоска встретил лысого человека в красивом темном балахоне с вышитыми на рукавах змеями.
- Остановись, самурай! – лысый вытянул вперед растопыренную ладонь.
Макар остановился, рассматривая деревянные сандалии незнакомца.
– Император собирает верных людей для большой битвы с монголами, что заняли острова. Готов ли ты исполнить свой долг и умереть с оружием в руках?
- Не готов, - честно признался Макар. – Я парням обещал вина купить.
Лысый недовольно скривил тонкие губы, и сказал:
- Всякий воин, ставший на сторону императора, получит четыре десятка йен, если останется в живых.
Почесав в затылке, Макар огляделся по сторонам. Улицы по-прежнему были пусты.
- Ладно, повоюем, - нехотя согласился дворник, - Только мне это. Надобно к обеду в ЖКХ явиться…

Если вы откроете летопись буддистского храма на острове Хонсю, то на сорок восьмой странице увидите изображение самурая с метлой. Этот старинный герой, носивший гордое имя Макарсан, как гласят иероглифы, был непобедим, сражался яростно и хранил зеркало самого императора Дадзё.

Хотя Витя-Гвоздь и Палыч вряд ли знакомы с японскими летописями. Они лишь слегка встревожились, увидев шрамы на лице Макара. Но бутылка вина и плавленый сырок, что принес с собой дворник, быстро уняли тревогу шахматистов.

 

(c) Литературная мышь, июнь 2012.


21:06 

Странная история Хмурого Пата

Удивительно, но Хмурый Пат нашел во мне внимательного собеседника. Каждую пятницу мы встречались на Ио, спутнике Юпитера. На открытом каменистом плато, простиравшемся до самого горизонта, единственным украшением пейзажа была старенькая выцветшая скамейка. Здесь мы и вели неторопливые беседы, потягивая дымящийся млечный коктейль из жестяных кружек. В минувшую пятницу мы наблюдали восхитительный восход Юпитера и Хмурый Пат рассказал мне еще одну странную историю...

- Почтальон почтительно снял шляпу, выразил соболезнования и вручил мне конверт с траурной ленточкой, - сказал Пат. – Мое единственное колено задрожало, на лбу выступила испарина. Я оторвал корешок конверта и вытряхнул на ладонь проржавевший ключ. Ну, знаешь, такие хранятся в музеях докосмической эры. Так вот. В конверте было и письмо:

«Здравствуй, мой дорогой внук! Годы берут свое. Если ты читаешь это письмо, значит, меня нет в живых. Я размышляла: кому завещать дом? Дом, которому больше двух тысяч лет… Все наши родственники такие сорванцы и бездельники! Ты, конечно, не исключение, однако, Пат, я уверена, тебе этот дом пойдет на пользу.

P.S.
Только в подвал не лезь.Там нет ничего интересного.

Твоя бабушка,
Маргарита»

Новость, конечно, огорошила меня. На перекладных звездолетах я добрался до окраины Млечного Пути и разузнал у местных таумитян дорогу к старому дому бабушки. Усадьба с основательным куском земли висела в открытом космосе на орбите планеты IR-044B. Дом окружал заросший травой яблоневый сад...
- Кхма-кхм! – я поперхнулся коктейлем, - Яблоневый сад? В открытом космосе?
- Разумеется! – улыбнулся Пат, - В молодости бабушка Маргарита придумала, как выращивать растения в безвоздушном пространстве. О её знаменитом вакуумном горохе даже писали в «Галактик-таймс»! Знаешь, яблони, выросшие в открытом космосе, не совсем похожи на земные. Фиолетовые листья с красными прожилками светятся в темноте, а ветки так изворачиваются, что иногда завязываются в узлы. Зато яблоки — м-м-м... размером с арбуз, а по вкусу напоминают банан с черешней. Червячки в этих яблоках совсем как маленькие угри и обладают зачатками интеллекта. Их можно втянуть в беседу об искусстве, или приготовить на шампурах. С луком и томатным соусом – объеденье!
Так о чем это я? Ага. Вошел, значит, в дом, в сенцах повесил скафандр на гвоздь и заметил, что бабуля не очень-то заморачивалась на уборке. Пахло плесенью, в углах поблескивала паутина, на всех поверхностях лежал толстый слой пыли. Стоило мне чихнуть, как вокруг поднималась настоящая песчаная буря.
Навести порядок в этом доме оказалось не так-то просто. Я почистил дымоход, вымыл полы, окна, протер пыль и постирал постельное бельё. Все эти простыни, наволочки и пододеяльники повесил сушиться в саду уже глухой ночью.
Забыл сказать! У планеты IR-044B есть спутник — Хелена. Когда она поднимается над садом, весь дом окрашивается в серебристый цвет. Восход Хелены произвел на меня неизгладимое впечатление и грешным делом я подумал, а не остаться ли здесь на месяц-другой? Пожить в уединении, завести кур и собаку, чтоб было с кем сидеть на пороге в такие прекрасные минуты. Вот о чем я размышлял, когда увидел красную искорку, что со свистом пересекла небосвод и с треском врезалась в самую старую яблоню. От неожиданности я аж подскочил на месте и поспешил к месту происшествия.
Пат сделал жадный глоток из кружки и продолжил:
— В ветвях яблони я обнаружил одноместный спасательный шлюп. Ты наверняка видел такие на любом пассажирском звездолете. Шлюп крепко застрял в хитросплетении ветвей. Через минуту я услышал, как кто-то копошится внутри.
— Копошится?
— Да, да! Именно копошится! Если бы это существо занималось делом — звуки были бы совсем иные. Это показалось мне странным. Ведь в спасательном шлюпе нет ничего, с чем можно копошиться. Я вежливо постучал по обшивке, сказал «Кхм-кхм!» и поинтересовался, нет ли там пострадавших.
— Минуточку! — раздался приятный голос. — Сейчас я открою.
Со скрежетом открылся люк и я понял, что постадавших там нет. В единственном кресле шлюпа сидела шмакша. В одной руке у неё было зеркальце, в другой — помада. Она, видите ли, потерпела крушение и первым делом решила поправить макияж!
— Не удивительно! — вставил я. — Эти шмакши только и делают, что поправляют макияж. У людей в основе цивилизации лежит развивитие технологий, а шмакши пошли своим путем. Эволюцией красоты. Но тебе здорово повезло! Оказаться со шмакшей на уединенном островке... о таком мечтает любой землянин!
— Так-то оно так, — хмуро произнес Пат, — Я объяснил ей, что выбраться отсюда не просто, и пригласил погостить у меня до первого проходящего звездолета.
Хмурый Пат невесело вздохнул и, понурив плечи, продолжил рассказ:
— Первые несколько дней я трудился не покладая рук. Менял наличники на окнах, заделывал мхом щели в доме, рубил дрова, красил яблони и готовил превосходные завтраки, обеды и ужины в печи. Шмакша в это время отдыхала от утомительного перелета и «восстанавливала нервную систему», пострадавшую во время катастрофы на звездолете. Она пила чай, рисовала на окнах, строила карточные домики и часто смеялась, завидев меня, измазанного краской или усыпанного опилками.
Вообще-то мы здорово проводили время. Утром играли в нарды на желания, а вечером кукарекали в саду, пели «Марсельезу» в сундуке, вязали шерстяные носки и принимали пенную ванну с уточками. У шмакши сказочный голос. Когда она пела, я бросал все дела и приходил её послушать. Видел бы ты как она томно потягивается спросонья, расчесывает волосы, или развешивает белье в саду...
Однажды ночью я проснулся от странного шума, доносящегося из-под пола. Там будто громыхнуло что-то. Я совсем забыл о предостережении бабушки и полез в подвал проверить, что там гремит.
— И что было в подвале? — спросил я, сгорая от любопытства.
— В подвале шел дождь, — Пат вперился в пространство перед собой расфокусированным взглядом и продолжил: — Дождь барабанил по сундукам с зерном и гулко стучал по пивным бочкам. Капли со звоном разбивались о стеклянные бутыли, в которых пузырилось одуванчиковое вино, и с тихим шелестом вязли в желтом песке, щедро рассыпанном под ногами. В углах сверкали молнии, освещая древних лупоглазых пауков и целые замки из серебристой паутины. Гром гремел так, что дыбом вставали волосы и, казалось, гремит он не снаружи, а внутри, в голове. Представь, что под черепом у тебя взрывается бомба, начиненная меланхолией и бесцветным одиночеством. Погреб, да и сам дом вместе с островком земли, с садом и спящей в спальне шмакшей исчезает за серым шорохом монотонных, одинаковых капель, смывающих все мысли без остатка, и остается лишь подставить плечи хлесткому ливню и ждать, ждать, пока дождь не просочится под кожу и не пойдет по венам, разнося по всему телу беспричинную тоску...
— Эй, Пат! — я схватил его за плечо. — Ты в порядке?
— Да, да, — Пат встрепенулся, словно его только что разбудили.
— Расскажи, что было дальше?
— А ничего, — помедлив, ответил Пат. — Я провел в подвале довольно много времени. Промок до нитки. А когда вернулся в дом, шмакши там уже не было. Она оставила записку. Вот.
Хмурый Пат протянул мне свернутый вдвое лист бумаги и, даже не попрощавшись, направился к своему флаеру.
Я развернул лист и прочитал:
«Прости, Пат. Все это было сном. Старый дом и яблоневый сад... Понимаешь, ты случайно подвернулся под руку. Не было никакого кораблекрушения, мы не пили вина на веранде, не принимали ванну с уточками. Твоя бабушка, кстати, жива и здравствует. Просто мне стало скучно и я решила приснить тебя.
Целую, твоя шмакша» .
Я смотрел в след уходящему Пату и думал о том, что все это какой-то бред, и не мог Пат присниться шмакше, а если и мог, то откуда взялась эта записка? Как она попала к нему в руки? Сон шмакши, завершившийся этим бредовым ливнем в подвале... а, может, шмакша проснулась потому, что Пат спустился туда? Что, если подвал, в котором побывал Пат, — подсознание самого красивого существа во Вселенной? Слишком много вопросов оставила эта история.

Небо над каменистым плато Ио потемнело. Я достал зонтик из сумки, но, поразмыслив, открывать его не стал. К черту все! Промокну, так промокну! Через минуту по булыжникам забарабанили капли и крохотная фигурка Пата исчезла за пеленой дождя.

 

(с) Литературная мышь, ноябрь 2011


02:39 

Самое сильное счастье на свете

Самое сильное счастье на свете
- Смотри! – сказала Яна и нажала «ввод».
За окном громыхнуло, и сразу же полил дождь. Мы сидели на широком подоконнике и наблюдали за изменениями погоды. На коленях у Яны лежал потертый ноутбук. У меня в руках дымилась чашка кофе.
- А молнию можешь? – спросил я.
Яна почесала в затылке и пробежала пальцами по клавиатуре. Небрежно так. Будто в чате трындела с кем-то. Через секунду небо осветила исполинская ветвистая молния. Грома, почему-то, не последовало. По коже у меня пробежали мурашки.
Пригубив из моей чашки, она поморщилась:
- Фу, без сахара! – Яна сделала еще один жадный глоток. – Как ты можешь пить такую дрянь?
- Не нравится – не пей! – парировал я.
– Все эти молнии, - продолжила она. - Простейшее воздействие на структуру пространства, создание эффектов на уровне примитивных физических формул…
Мне стало страшно и я принялся грызть ногти.
- Настоящее программирование начинается с воздействия на время! – Яна сдула упавшую на щеку прядь и её глаза загорелись каким-то злым, нечеловеческим огнем.
«Сейчас случится что-то ужасное, - подумал я. – Например, трагедия».
- Я остановлю время... - расправив плечи, она глотнула еще раз из чашки и скривила губы. – Да, я остановлю время!
- Может, не надо, Янка? – мой лоб покрылся испариной. - Давай послушаем джаз, поговорим о литературе... хочешь, я тебе на гитаре сыграю?

Стоп! Если эта девица так легко управляется с погодой и покушается на само время, почему, черт возьми, она не может сотворить себе сладкий кофе? Меня осенило. Это же сон! Самый обыкновенный сон. Только я понимаю, что сплю. И чувства... они так похожи на реальные! Да, в этой комнате я раньше никогда не был. И девушку Яну вижу впервые. Кто она? Ангел? Нет, скорее – демон. Хотя, какая разница?

- Яна, а ты можешь сделать кое-что перед тем, как остановишь время? – спокойно спросил я.
Её брови плавно взлетели вверх, а губы сложились в кокетливую улыбку.
- Все, что захочешь.
Все, что захочешь... у меня появился замысел, и я молил Бога, только бы не проснуться раньше времени.
- Я хотел бы почувствовать счастье, - твердо сказал я. – Но это должно быть абсолютное счастье. Высшей пробы. Без примесей. Чистое, как горный родник. И сильное, самое сильное счастье на свете.
- O`кей, - обронила Яна и провела пальцами одной руки по клавишам.

Часы показывали половину седьмого. Значит, у меня есть лишних минут пятнадцать. Можно спокойно выпить кофе без сахара и покурить у раскрытого окна. Набросив халат на плечи, я вышел на кухню и приготовил кофе по-варшавски. На улице моросил дождь. Подумать только: в этом унылом, сером городе я влюблялся и получал по морде, напивался встельку, орал песни и ночами искал что-то неуловимое в темных дворах. И еще безуспешно бил фонари. Да, здесь я прожил двадцать семь лет.
Распахнув окно, полной грудью я вдохнул холодный, влажный воздух. Чашка обжигала ладони. Перед тем как отхлебнуть, я сложил губы трубочкой и подул на кофе, издавая звук, похожий на шум ветра.
Теперь осталось прикрыть глаза.

Глоток - и я почувствовал то же, что испытал там, во сне: самое сильное счастье на свете.

 

(с) Литературная мышь, октябрь 2011 г.


09:21 

Нога Хмурого Пата

Разнообразные слухи о приключениях Хмурого Пата разошлись по галактике со скоростью света. Поговаривали, будто Пат притягивает к себе самые невероятные события. Капитаны межзвездных рейсов носили на шее медальоны с изображением космического героя, поскольку верили: пока жив этот человек, ничего страшного с их кораблями случиться не может.
Не удивительно, что в каптерке звездолета «Штандарт» кочегары третий час спорили, каким образом Пат потерял ногу.
- Поостынь, Борзой, - двухголовый Глит бесцеремонно прервал товарища и, почесав в обоих затылках, сказал: – Вся эта канитель про Планету Джунглей и аллигаторов – полная чушь. На самом деле, ногу Пат потерял в переделке с космическими пиратами у четырех Солнц. Он заткнул ею пробоину в борту корабля, чтоб воздух не выходил…
- Скажешь тоже, Глит! – вмешался Коуч, заросший шерстью по самые глаза. – Дело было вовсе не у четырех Солнц, а у черной дыры! Пата выбросили за борт разгневанные матросы. Они недоумевали, почему на судне нет ни капли рома, а Пат все время ходит пьяный. За одну ногу старика приковали к метеориту, и он три года дрейфовал по галактике, питался солнечными зайцами и пил собственный пот. Когда метеорит стало засасывать в черную дыру, Пат отгрыз себе ногу и…
- Брехня! – заорал, вдруг, молчаливый Нут и зашевелил всеми восемнадцатью конечностями. – Нога Хмурого пата хранится в музее космологии на станции «Кентавр». Клянусь, я своими глазами видел! Эта нога – историческая ценность. Там на табличке написано: «Завещаю свою ногу музею. Этой ногой я ступал везде. Хмурый Пат».
Кочегары еще долго спорили бы о злосчастной ноге, но в каптерку вошел начальник смены и положил конец распрям:
- За работу, бездельники! И хватит травить байки! Всем известно, что ногу он поменял на одну очень редкую марку у вождя племени людоедов Тау-Тау.


Как видите, отыскать правду во Вселенной не так-то легко. Но, если бы вы случайно встретили Хмурого Пата на одной из миллиардов незаселенных планет, подошли к нему поближе, приветливо улыбнулись и предложили дымящийся млечный коктейль из термоса, может, он и раскрыл бы вам правду о своей ноге точно так, как раскрыл её мне.
- Вы хотите про мою ногу узнать? – спросил Хмурый Пат, потягивая коктейль из жестяной кружки. – Давайте я лучше расскажу вам, как спас одного выдающегося математика от душевного расстройства. В эту историю, по крайней мере, хоть некоторые верят.
- Что вы, Пат, у меня нет причин не доверять вашим словам, - сказал я, пополняя его кружку коктейлем. – Расскажите, все-таки, про ногу.
- Ну, хорошо, - Хмурый Пат сел на валун, прислонив к камню костыли, посмотрел на звездное небо над головой и, глубоко вздохнув, начал свой рассказ…

Я впервые угодил в Туманность Андромеды на небольшой посудине, сколоченной наспех из материалов, купленных в магазине «Сделай сам». Я сказал «посудина», потому что трудно назвать звездолетом шаланду, у которой борта обшиты фанерой, вместо двигателя – самогонный аппарат, а единственная вычислительная машина – это старинные счеты. Однако, эта лодка шла уверенным курсом со скоростью семь-восемь космических узлов, конечно, при том условии, что все паруса выставлены, включая личную простынь и столовую скатерть…
- Извините, Пат, - я перебил рассказчика, - Но разве в космосе можно ходить под парусом? Ведь ни теорема Жуковского, ни закон Паскаля там не работают…
- Конечно, привычного для нас, землян, ветра в космосе нет. Но вы-то должны знать, что такое солнечный ветер, магнитные и реликтовые волны! Я уже не говорю о галактических течениях и водоворотах времени, - все эти явления известны любому школьнику. Так вот. Тихим ходом я добрался до Туманности Андромеды…
- А что вы там делали? – сказал я, разливая остатки млечного коктейля по кружкам.
- Искал клад. Один старикан, по прозвищу Слепой Хью, с которым я сидел в нью-меркурианской тюрьме, перед смертью оставил мне карту с координатами Планеты Сокровищ. Вообще-то, я не очень люблю всякие там приключения и опасности. До золотых монет и славы мне нет никакого дела. Но Хью рассказал, что клад зарыт у ничейного деревенского дома в саду с магнолиями под сенью канадского клена. Вы не представляете, как я мечтал о спокойном местечке! Свое хозяйство, корова, коза, барашки, редиска на огороде… Не удивительно, что я ухватился за карту обеими руками и был вынужден совершить побег из тюрьмы.
- Как вам это удалось? – я совершенно точно знал, что Нью-Меркурий – это планета-тюрьма и оттуда никто не выбирался живым. НИКТО! Но уличать Хмурого Пата во лжи мне не хотелось, он все еще не рассказал мне, куда подевалась его нога, будь она неладна!
Похоже, Хмурый пат прочитал сомнение в моих глазах и поспешно ответил на вопрос:
- Я знал, что никто не может выбраться из этой тюряги живым, поэтому мне пришлось умереть. В принципе, в смерти нет ничего сверхъестественного. Уверяю вас, это даже не очень больно. Другой вопрос – как потом вернуться к жизни? Не стану раскрывать вам эту тайну. Скажу только, что трюку воскрешения я научился у космических цыган еще в детстве, тайком от родителей посещая табор на обочине Млечного Пути.
После побега из тюрьмы, я смастерил корабль из подручных средств и отправился осваивать земледелие на Планете Сокровищ. Но, стоило мне войти в Туманность Андромеды, как пространство вокруг корабля заполнил самый настоящий туман! Ориентироваться по звездам стало совершенно невозможно. Моей последней надеждой был старенький компас, вмонтированный в переборку между рубкой и кухней.
- Компас? – удивился я. – Разве можно в космосе ориентироваться по компасу?
- Разумеется, нельзя! – резко ответил Пат, но, совладав с собой, осунулся, и черты его морщинистого лица в раз стали добрее. – В этом компасе жили светлячки. Мне прислал их бандеролью знакомый биолог из соседней галактики. Эти светлячки, разлетаясь по комнате, образуют звездную модель той части Вселенной, в которой они находятся. Таким образом, я получил самый точный в мире «навигационный прибор», сориентировался в непроглядном тумане и взял курс на Планету Сокровищ, к заветному домику с садом и огородом. Я представлял, как буду доить корову, высаживать кусты смородины, сеять овес и пропалывать огород от сорняков. Знаете, ведь крапива пускает корни на несколько метров вокруг себя. Но все мои грезы прервал стук в дверь.
- В дверь? – удивился я.
- В дверь, - невозмутимо продолжил Хмурый Пат. - На моей лодке не было нормального шлюза с герметичным люком. Вместо этого я установил деревянную дверь и щели заделал мхом. В эту самую дверь кто-то постучал. Сначала я отдернул шторку на полиэтиленовом иллюминаторе, но ничего не смог разглядеть. В дверь постучали вторично.
- Кто там? – как можно громче спросил я.
- Пожалуйста, откройте! – раздался женский голос с той стороны двери.
Что мне оставалось? Оставить женщину замерзать в космосе? Как бы вы поступили на моем месте? Ну, я и открыл. Каково же было мое удивление, когда я увидел перед собой земную девушку! Клянусь, она выглядела так, словно угодила в метеоритный шторм: от желтого платьица остались одни лоскутки, с растерзанной шляпки свисали сосульки, её ресницы покрылись инеем. Босоногая, одной рукой она вцепилась в борт моего корабля, а другой стыдливо прикрывала худую грудь с многочисленными ссадинами. Я даже не успел удивиться, как ей удалось уцелеть в безвоздушном пространстве, быстро схватил девушку за руку и затолкал в каюту, плотно прикрыв за собой дверь.
Я закутал её в одеяло и усадил возле камина. Вы не представляете, какое счастье встретить девушку после нескольких месяцев одинокого странствия в молчаливом, холодном космосе! Была ли она красива? О, да! Безусловно! Как только незваная гостья оттаяла, я угостил её чаем и выспросил имя.
- Вы – мой спаситель! – ответила девушка, - Можете называть меня так, как вам вздумается!
Я назвал её Маргаритой, в честь своей бабушки. Две недели мы блуждали в туманах Андромеды, полагаясь только на удачу (светлячки выветрились в тот момент, когда я открывал дверь). Запасы продовольствия иссякли. Мне приходилось забираться на борт и ловить звездных чаек… но это было прекрасное время! Мы читали стихи на марсовой площадке, играли в «Кошки-мышки» в трюме, придумывали загадки и представляли, как будем вести деревенскую жизнь…
- А что же все-таки стало с вашей ногой? – спросил я, зевая.
- Я как раз подхожу к этому, - заверил меня Хмурый Пат.
Через две недели туман рассеялся, и за мутной пленкой иллюминатора появилась Планета Сокровищ. Мы преземлились в том месте, где на потрепанной карте Слепого Хью, пусть земля ему будет пухом, стоял крестик. Все было в точности так, как и рассказывал Хью. Деревенский дом, сад с магнолиями, канадский клен… Но, стоило нам сойти на землю, тучи сгустились, в небе зловеще громыхнуло и пошел дождь. Мы спрятались под деревом, но Маргарита, вдруг, почувствовала себя плохо. Она опустилась на землю, крепко обняла меня за ногу и сказала, глядя мне в глаза:
- Я люблю тебя, Пат!
После этих слов я услышал щелчок у неё в груди. По волосам Маргариты пробежали искры, зрачки сузились, потухли, и я почувствовал, что её сердце перестало биться. Только тогда, я понял, что Маргарита – робот. Причем, робот старой модели, иначе дождь не вызвал бы в ней короткое замыкание. Я попытался высвободиться, но не тут-то было! Влюбленный робот крепко-накрепко сжимал мою ногу. Конечно, я мог распилить Маргариту на части и освободиться, но ведь и я был влюблен! Такая мысль показалась мне кощунственной, и я оставил ей свою ногу в знак любви и преданности.
Хмурый Пат глубоко вздохнул и уставился на пустынный горизонт, где одновременно всходили четыре луны. Я утер рукавом прокатившуюся по щеке слезу, и спросил:
- А как же сокровища? И деревенский дом с огородом?
- Без Маргариты оставаться на Планете Сокровищ я был не в силах. Выкопал клад Слепого Хью и отправился на край Вселенной.
- Что же было зарыто под тем кленом?

- Вот эти костыли, - сказал Хмурый Пат, поднимаясь на единственную ногу.

 

(c) Литературная Мышь, июнь 2011.


19:15 

Cherchez la femme

- Какой-то ты нервный, – сказал Женька, оторвавшись от учебника по физике. – Случилось что?
- Случилось! - Я ходил по кухне своего друга из угла в угол и не мог найти себе места. - Этой ночью пошел в город вынашивать идею нового рассказа. Надо сказать, сюжет созревал стремительно. С каждым шагом. Мой любимый жанр - магический реализм. Все герои – совсем как настоящие люди, только лучше, сказочнее, и, главное, никаких женских персонажей!
- Это почему? – Женька сощурил глаза.
- Понимаешь, когда в тексте появляется женщина, все серьезные идеи рассыпаются в труху, - сказал я. - Самые стойкие герои, завидев юбку, напрочь забывают о поиске истины и превращаются во влюбленных идиотов. Стоит женщине ступить на страницу текста – и кердык! Наука, философия – все летит к чертям. Так вот. Ходил я, значит, бродил, асфальтом ботинки тер. Поймал волну вдохновения и нырнул в «Кальянную №1», чтоб записать все в спокойной обстановке. Втиснулся за барную стойку, заказал компот №7 и с ужасом понял, что не взял с собой Черную Тетрадь!
- А, - кивнул Женька, - Твоя тетрадь для рассказов?
- Рассказы… скажешь тоже. Только шедевры! Короче, перерывал рюкзак и случайно задел локтем девушку, что сидела справа. Извинился, конечно. Ну, она спросила:
- Что-то потеряли?
И, знаешь ли, посмотрела мне в глаза. Пристально так. С упреком.
- Я гулял тут неподалеку, - говорю. - Придумал потрясный сюжет, а записать некуда.
Мы смотрели друг на друга минуту. Без слов. Без движений. Будто кто на паузу нажал и вышел покурить. У неё было странное лицо. - Я прислонился плечом к холодильнику и мечтательно закатил глаза. - Мраморное. Совершенно правильной формы. И темные, злые глаза. Инородные какие-то. Она закатала рукав, протянула мне ладонь и говорит:
- А пишите на моей руке!
Я, конечно, растерялся, но слова, обрывки фраз и образы уже просились наружу. Короче, схватил её руку и принялся за дело. Кисть, предплечье, локоть... Сам и не заметил, как расписал её всю.
- Как всю? – женькины брови удивленно поползли вверх.
- А так, - не без гордости заявил я, - Рассказ закончил на пятке.
- Почитать бы! – ухмыльнулся Женька. – А что потом?
– Ушла она, – я опустился на стул и посмотрел в окно. – Сказала вернется. И не вернулась. Прождал битый час… Ни телефона, ни имени – ничего. Где её теперь искать? А ведь это был лучший рассказ! И, главное, знаешь что? Ни одного женского персонажа!

Литературная мышь, 27 апреля 2011 г.

00:59 

Дом дрейфующих рассказов

На берегу моря замаячил свет и я направился к нему. За последнюю неделю я ни разу не ночевал под крышей, насквозь пропах дымом и, признаться, истосковался по домашнему уюту. Встретить в этой глуши человека уже не чаял, потому ускорил шаг, размышляя, что за дикарь поселился в крохотном доме у самой воды. Или, может, дикарка? Воображение моментально нарисовало девушку с черными волосами в платье цвета морской воды. Я представил, как мы пьем чай, болтаем о ерунде, смеёмся, или даже хохочем вместе, как неловко она поправляет волосы и смотрит с интересом, а взгляд у неё ясный, пытливый, скользит по моей куртке, по бороде, останавливается на глазах. И она понимает обо мне если не все, то многое, а, может, и самое главное…
Но дверь мне открыла старуха с гнилыми зубами. Её узловатая рука начертила в воздухе крест, будто стоял перед ней не путешественник, а сам дьявол. Я почувствовал, как мурашки пробежали по спине. Вцепившись в меня колким, злым взглядом, она сказала:
- Чего надо?
- Да я бы… это… - ночевать со старухой, так некстати разрушившей мои грезы, я расхотел, и, в надежде, что бабка закроет передо мной дверь, сказал первое, что пришло в голову: - Мне бы на карту взглянуть, заблудился.
Старая карга не торопилась с ответом, а буравила меня взглядом с минуту. Наконец, произнесла скрипучим голосом:
- Заходи, есть у меня карта.
Мне стало неловко. Во-первых, пришлось врать: подробная карта местности лежала в рюкзаке в томике Джека Лондона. Во-вторых, я вроде как попросил помощи, и теперь придется заходить в хижину ведьмы, больше похожую на тоню рыболовов.
Тоня освещалась лучинами. В тусклом свете я разглядел добротную печь, широкий стол со скамьей, заправленный лежак и невероятное количество бутылок самых причудливых форм. Бутылки стояли повсюду: на столе, на полках, у стен и на подоконнике, вдоль печи и в красном кутке под иконой Божьей Матери.
- Что стоишь? – проскрежетала старуха, - садись.
Я оставил рюкзак у входа, почтительно разулся, хотя пол в хибаре был устлан соломой, а бабка ходила по дому в замызганных унтах, перевязанных бечевой. Заменив лучину, старуха открыла сундук, что стоял в отдалении. В дрожащем свете он показался мне чудовищной головой с широко разинутой пастью. Карга вынула из недр сундука бутылку и нехотя, словно подозревая меня в чем-то, поставила её на стол.
Старая бутылка. Сейчас таких не делают. Широкое горло закрыто пробкой, дно несколько уже «пуза», стекло мутное, темное. В голове пронеслись мысли: «Ведьма желает споить меня, потом трахнет кочергой по макушке и закопает на опушке леса под сосной. Взгляд-то у неё не добрый. Такая не то, что по башке, такая и…».
- Открывай, чего сидишь – зерцала вылупил? В бутыли карта твоя, морем её принесло. А что там правда – не мне знать. Другой нету.
Откупорив пробку, я вынул из бутылки скруток карты и развернул её на столешнице. Карта выцвела (вероятно, подмокла когда-то), но было видно, что рисовали её вручную лет двесте назад. Повертев карту в руках, я сделал задумчивое выражение лица и сказал: «Ага! Теперь все понятно!», - и покивал для пущей важности.
- Голодный, поди. Есть будешь? - спросила бабка.
В желудке у меня заурчало, но я твердо решил, что не приму от бабки угощения, а сделаю костерок неподалеку и приготовлю себе сам.
- Что вы, я не голоден, - неубедительно соврал я.
Старуха сняла неприметную бутылку с полки и стала протирать её от пыли подолом юбки, но делала это так бережно, словно вытирала слезы у плачущего ребенка.
Я по-новому посмотрел на старуху. Живет на отшибе - до ближайшего села километров семьдесят, а то и больше. Людей не видит. Библиотека из бутылок с записками с тонущих кораблей, вероятно, самое ценное, что есть в её доме. Хотя, что может написать моряк за пару-тройку часов до гибели?

После того, как баба Марина накормила меня соленой рыбой и самсами с олениной, мы выпили чаю и до глубокой ночи говорили за жизнь и читали «дрейфующие рассказы». В моих руках появлялись любовные признания, раскаяния, жизнеописания, призывы о помощи, чудаковатые стихи и рисунки моряков как минимум трёх веков!
Особо впечатлило меня письмо неизвестного моряка: «Пожил неплохо и тело свое отдаю океану со спокойной душой. Одно лишь тревожит: ветер задувает южный». Чем южный ветер не угодил моряку? Может, это плохая примета? Мне кажется, перед смертью на приметы можно и начхать. Я спросил у бабушки Марины, в чем здесь секрет.
- Поверье морское есть, - говорила она медленно, прикрыв морщинистые веки, - Южный ветер душу человека на Север уносит, там душа замерзает льдом навсегда. Не возвращаются оттуда, сынок, не возвращаются… Слыхал, поди, как льды скрипят? Так это души не упокоенные на небеса просятся. Вот оно как с южным ветром бывает.

Проснулся я к полудню. Пока бабушка Марина готовила, я читал Лондона, распластавшись на соломе. Мы позавтракали, я нарубил дров, подремонтировал протекающую крышу и натаскал в большой бидон воды с ручья. Лишь после этого мы тепло попрощались, и я пошел вдоль берега на Северо-Восток. Я шагал и думал о погибших моряках, чьи предсмертные записки читал минувшей ночью. Многие из них являлись самостоятельными произведениями – таким рассказам позавидовал бы любой писатель.
Вдруг, на гальке блеснула бутыль. Я подобрал её, но, перед тем, как открыть, сделал привал и забил трубку. Наверное, так и читатель, дождавшись рассказа любимого автора, выжидает удобного момента для спокойного, вдумчивого чтения.
Волны неустанно накатывали на берег, где-то недалеко куковала кукушка. Бутылка, запечатанная сургучом, лежала у моих ног. «Удивительно, что в этом месте так много «дрейфующих рассказов» прибивает к берегу», - подумал я. Затем с трудом откупорил бутыль и вынул из горлышка клочок бумаги. Черным по белому там было написано: «Ты забыл у меня книжку с картой, дуралей».
И чуть ниже красовалась подпись:
«Марина».

Улыбнувшись, я вытряхнул пепел из трубки и повернул назад.

 

(c) Литературная мышь, ферваль 2011 г.


18:08 

Девочка с тростинкой

Я называю это неуёмностью. Будто внутри кто-то тягает громоздкую мебель из угла в угол, и никак не найдет подходящее место для шкафа, кресла или тумбочки. Наверное, что-то подобное чувствует водитель дорогого автомобиля, когда видит на трассе беззаботного, не отягощенного важными делами автостопщика. Хотя, уверен, последний смотрит на пролетающие мимо машины с таким же чувством. Согласитесь, нелегко найти в жизни место, где было бы легко и свободно, тем более сложно оставаться в таком месте хоть сколько-нибудь продолжительное время.
Думаю, многих путешественников именно чувство неуемности подталкивает выйти за порог родного дома. В горах я не раз встречал «неуспокоенных», непрестанно ищущих что-то людей. Что уж и говорить про суетливых горожан! Я и сам «таскал мебель» по миру до тех пор, пока не встретил девочку-с-тростинкой.

Возвращаясь в утренних сумерках домой с работы, я решил пройтись по старым дворикам. В это время суток людей на улице почти нет, можно спокойно шлепать по лужам и, предаваясь размышлениям, нырять в тесные арки домов еще довоенной постройки. В пыльных окнах отражался мой привычный сутулый силуэт, в лужах мелькали обычные крыши и приевшиеся обшарпанные стены. Вообще в моей жизни в последнее время все стало привычным, обычным и приевшимся.
Но все изменилось, стоило мне увидеть шагах в тридцати девочку в клетчатом пальтишке, доходившем до самых пят. «Наверняка это пальто старшего брата или сестры», - подумал я и, чтобы не спугнуть девочку своим бородатым видом, вжался в стену. Увидел бы меня случайный прохожий, заподозрил бы неладное, но, слава богу, кроме нас во дворике не было ни души.
Тем временем девчушка подошла к водосточной трубе и, постучав по ней тростинкой, запрокинула голову, высматривая что-то на краю крыши. Постояв так с минуту, она не спеша перешла к следующему водостоку, и снова я услышал «стук-стук-стук». Мне пришло в голову, что так стучатся в двери, а не в водосточные трубы. Интересно, что она ожидала услышать в ответ? И что высматривала на крыше? О том, что делает ребенок в такую рань на улице, я даже не подумал, загипнотизированный её странной игрой.
Пока девочка-с-тростинкой переходила от трубы к трубе, я украдкой следовал за ней, стараясь не наделать лишнего шума. Наконец, она остановилась у ржавой трубы двухэтажного дома из красного кирпича. Трижды постучав по водостоку, девочка, вдруг, прислонилась к трубе как к родной матери и, обняв её руками, замерла.
Я напялил очки и рассмотрел улыбку на её круглом личике. О, что это была за улыбка! Так улыбается астроном, открывший новую звезду, или моряк, увидевший землю после долгих скитаний по злым океанам. Да что там! Девочка-с-тростинкой была счастлива. Понимаете? Она нашла какую-то ржавую трубу и прямо сияла изнутри!
Это озадачило меня. Моя неуёмность стала еще неуёмнее. Я вспотел от напряжения, хотя отнюдь не южный ветер задувал на улице. «Как же так? – сокрушался я. - Неужели для счастья достаточно прижаться к водосточной трубе? А я, дурак, искал жену, работу поинтереснее, устраивался в жизни…». И, вдруг, мне стало понятно: эта девочка знает что-то такое, о чем в этом городе не догадывается больше никто.
Мне захотелось прижаться к трубе, закрыть глаза и улыбаться от неподдельного счастья, но я понимал, что от такого странного действия не стану счастливее. В этот момент я почувствовал себя испорченным приёмником, ущербным человеком, в каком-то смысле калекой, и настроение резко изменилось. Непонятно откуда подкатила злость.
Я злился на свою бороду, на старое, проеденное молью пальто с вечной дыркой в кармане, на нелепые ботинки с зелеными шнурками. Меня раздражали лужи, неприступные крыши, этот дворик, да и весь город с миллионами спящих людей, обреченных влачить жалкое, не достойное сожаления существование. Без чудес. Без волшебства. Без таинственных водосточных труб.
И как только я все это понял - мне стало легче. Так случается с каждым, кто признает свою беспомощность. Все равно, что поплакать вволю.
Я подобрал пустую бутылку и стал стучать ею по водосточным трубам, задирая голову так, как это делала девочка-с-тростинкой. Честно говоря, я ожидал, что девочка убежит, но она с интересом стала наблюдать за мной.
Трубы звенели по-разному: то глухо, то звонко, некоторые дребезжали, другие жалобно стонали. Мне было непонятно, зачем я все это проделываю и вскоре я почувствовал себя глупо, но, из чувства неуёмности, стучать не перестал.
- Кому там делать нечего? – раздался окрик.
Из окна красного дома высунулась грозная старушка в ночной рубашке, но, увидев девочку, смягчилась:
- Верочка, ты опять кота ищешь?
- Я уже нашла, тёть Тая, - девочка погладила ладонью ржавую трубу, - Это дяденька ищет.

- А-а-а, - старушка вперилась в меня испытующим взором, - Ну зачем же так греметь? Возьмите тростинку, вон, как Верочка…

 

(с) Литературная мышь, февраль 2011 г.


15:34 

Сумеречная история Хмурого Пата

Неделя пролетела незаметно. Я уволился из кальянной на Марсе и лихорадочно искал новую работу. Во время экономического кризиса в галактике найти что-то приличное не так-то просто, поэтому я прилетел на Ио, спутник Юпитера, в мрачном состоянии духа и, приземляясь, чуть не угодил своим стареньким скутером в бездонную трещину в скальной породе.
Мелодично похрапывая, Хмурый Пат растянулся на скамейке, прикрывшись газетой. Рядом с лавкой лежал его потрепанный велосипед с колесом «восьмеркой» и облупившимся сиденьем. Облака рассеивались, обнажая далекие пики желтых гор и трапеции черных вулканов. Я дотронулся до плеча Пата и мой приятель открыл глаза.
— Как я рад тебя видеть! — сказал он после легкой заминки. — Мне приснилось, будто вместо тебя на встречу явилась Смерть и попросила занять денег. Я, конечно, занял, но у меня было чувство, что Смерть не вернет.
— Пат, неужели ты веришь в старый миф о Смерти, что ходит с косой? — я пристроился на краешек скамейки.
— Нелепо отрицать существование своего работодателя, — заявил Пат.
— Ты работал на Смерть?
— Можно сказать и так,— он сел, почесал под коленкой единственную ногу и вперил в меня удивленный взгляд. — Что с тобой? Перебрал вчера?
Я рассказал о безуспешных поисках работы, и, честно говоря, рассчитывал на сочувствие с его стороны, но Пат только рассмеялся. Мне сделалось досадно и я успел пожалеть, что выложил ему все как на духу.
— Так, значит, тебя не взяли даже в кочегары...
— Ну да, — я стал рассматривать камушки под ногами.
— Вот оно как! — Хмурый Пат свернул газету в трубочку и прихлопнул муху-невидимку, которая якобы села на спинку скамейки. — Однажды и я оказался в твоей шкуре. Крепко сел на мель, как говорят. Чтоб не помереть с голоду, подрабатывал дедом Морозом в одной конторке: навещал детишек по всей солнечной системе. До тех пор, пока не застрял в дымоходе с костылями. После этого случая меня уволили.
— Расстроился, наверное? — участливо спросил я.
— Вовсе нет! — весело ответил Пат. — На последние деньги купил два сэндвича, колу, кроссворды и билет третьего класса до Нептуна.
— Слушай, Пат, глупо искать работу на Нептуне. Это же необитаемая...
— Да-да, я знаю, — перебил меня Пат, — С позиции безработного шансов найти там заработки практически никаких, — газета в его руках превратилась в подзорную трубу, Пат приставил её к глазу и бегло осмотрел горизонт. — Но, если вероятность найти что-то очень мала, нужно искать там, где этого не может быть. Иными словами, я нашел работу на Нептуне, потому что искать её там не пришло в голову ни одному из восемнадцати миллиардов безработных во всей солнечной системе.
— И кем же ты устроился?
— Правой рукой Смерти, — ответил Пат и прихлопнул газетой еще одну невидимую муху.

— Перед тем, как отправиться на Нептун, я заглянул в метеосправку. Ты, наверное, знаешь, что каждый сезон на лазурной планете длится 40 земных лет. Там как раз стояла зима со средней температурой минус двесте градусов по цельсию и нешуточными ветрами до шестисот метров в секунду.
— Как ты выжил в таких условиях?
— Пришлось одеться потеплее: валенок, связаный мамой шерстяной свитер, пальто с подкладкой, шапка-ушанка и длинный-предлинный шарф, чтоб обмотать вокруг шеи три раза, да еще нос в него уткнуть. В звездолете я выглядел странновато, зато на Нептуне чувствовал себя комфортно.
Как только я ступил на ледяную поверхность планеты — увидел поблизости ласковый свет покосившейся сторожки и направился к ней. В сторожке находился единственный обитатель ракетодрома — Василий Тырсин, могильщик в четвертом покалении. Этот парень понравился мне сразу, хотя от него разило алкоголем на три версты, да и выглядел он диковато: борода по пояс, лицо обветренное и все в шрамах, нос переломан, а взгляд цепкий, как визир у таможенного сканера. Я признался, что ищу работу. Василий покачал головой, плеснул в жестяную кружку чего-то крепкого и сказал хмуро:
— Добро пожаловать!
С улыбкой серийного убийцы он протянул мне кружку. Я отхлебнул, покатал жидкость во рту, глотнул и, крякнув от удовольствия, допил все.
— Это ж чистый спирт! — произнес Василий. — А я думал, художники пьют только благородное пойло!
Я сказал, что никакой я не художник, зато у меня отлично выходят узоры на пасхальных яйцах. Василий криво улыбнулся и мы пропьянствовали всю ночь.
Василий рассказал, что рабочих рук на Нептуне не хватает, что условия тяжелые, хотя платят неплохо, а по четвергам привозят усопших, и он вырезает во льду могилки и укладывает покойников в «хрустальные постели». А таблички надгробные раньше рисовал Ямоото, японский каллиграф, у него очки были на пол лица. Пару дней назад Ямоото ушел в Долину Цветов за вдохновением (он там стихи придумывал), и попал под такой сероводородный ливень, что не спас даже тектоплащ. Василий почти закончил для него ледяную часовенку в виде баобаба. Рисовать таблички теперь приходится ему, хотя получается мазня, да и стыдно, стыдно до корней волос. И еще рассказывал он, что из Академии Искусств на Венере пообещали прислать художника выпускника, но когда он будет, да и будет ли — не известно. В общем, работа не то, чтобы разнообразная, но не соскучишься. Да и дело хорошее. Усопшие в вечной мерзлоте сохраняются тысячелетиями. Это получше любого бальзамирования. Только родственники покойных навещаеют не часто. Все-таки погода...
Хмурый Пат вынул из кармана носовой платок, громко высморкался и продолжил:
— Утром мы сели на вездеход и отправились на кладбище. Василий показал ледяной баобаб с телом японца внутри. Ямоото сидел в белом кимоно в позе лотоса, в руке у него была длинная кисть. Чуть в стороне от баобаба находился склеп в стиле архаичного модерна с некоторой ассиметрией в конструкции. Внутри склепа стоял пожилой мужчина в элегантном костюме старого кроя, он держал на руках девочку в розовом платье, а в ногах у мужчины спал лохматый рыжий пес. Все они были мертвы, но выглядели совсем как живые. Я подошел к склепу и склонился над табличкой, однако не смог ничего прочитать из-за ржавчины.
— Старое захоронение, — сказал Василий. — Даже мой дед не мог прочитать эту табличку. Пойдем, я покажу тебе свои владения.
Мы шли по огромному кладбищу, уставленному ледяными крестами и надгробиями самых разных форм и размеров, минуя прозрачные часовни, приземистые склепы и шестиугольные тюрбе с богато украшенными саркофагами. Временами я различал подо льдом настоящие катакомбы: туннели со сводчатыми арками и гробницами в несколько этажей. Все это напоминало огромную экспозицию, выставку человеческих образцов. Там были и старики, и дети; черные, белые, желтые; мужчины и женщины. Я даже нашел там одного типа, как две капли воды похожего на меня и подумал, что мертвенная бледность мне к лицу.
Василий показал что надо делать, вручил инструменты и ушел заканчивать баобаб с Ямоотой. Я взял в руки плазменный лобзик и стал выпиливать в ледяной толще могилку. Работа пришлась по душе и у меня сразу же поднялось настроение. Где-то через час возникло сомнение: может, яма получилась не достаточно длинной? Пришлось прилечь в «хрустальную постель» и вытянуть ноги, как делает это покойник. В этот момент к самому краю моей могилы подошел странный тип в черном балахоне с надвинутым на лоб капюшоном. Он выглядел зловеще, хотя ржавая коса в костлявой руке придавала некоторой винтажности его образу. Я скрестил руки на груди и попытался разглядеть его лицо, но увидел только черный провал с двумя угольками глаз...
— Это была Смерть! — перебил я Хмурого Пата.
— Ага. Смерть. — согласился Пат. — Мы мило побеседовали о загробной жизни, раскритиковали жалкие попытки ученых сделать человека бессмертным, и, только после этого, Смерть предложила оставаться сверхурочно и выполнять для неё специфическую интеллектуальную работу.
— Звучит несколько фантастично, честно говоря, — заметил я.
Пат только кивнул и отвел взгляд. Неловкая пауза продолжалась целую минуту.
— Знаешь, я порой сам не верю в то, что все это происходит, — сказал он, глядя на горизонт.
— Что происходит?
— Ну, все это. — Пат сделал неопределенный жест рукой. — Жизнь. Смерть... случайные встречи и макароны, прилипшие к дуршлагу. Особенно макароны! Кто-то же придумал все это! Сел на скамейку, вот как мы с тобой, и придумал. А нам — расхлебывай.
— Н-да, — процедил я, — макароны могли бы и не прилепать... Так что за работу предложила тебе Смерть?
— Видишь ли, у старухи проснулся литературный дар. Она задумала издать книгу о загробном мире, и без моей помощи неграмотная карга никак не могла обойтись. Я понял это и сразу же выторговал тридцать процентов от прибыли. Вот так и вышло, что днем я работал могильщиком, а по вечерам записывал все, что рассказывала Смерть.
— Чертовски интересно! Что же она рассказала тебе?
— А, ничего особенного. — Хмурый Пат зевнул и демонстративно посмотрел на часы. —Собственно, по мнению Костлявой, человеческая жизнь — это предродовой период, необходимый для появления существ высшего порядка.
— Каких? — я просто сгорал от любопытства.
— После смерти люди становятся мухами, — обронил Пат и, нерешительнго взмахнув газетой, отправился к своему велосипеду.
— Эй, Пат, погоди! — крикнул я. — А что становится с мухой, когда она умирает?
— Все мухи попадают в рай.

Когда Пат, выписывая замысловатые дуги на велосипеде, исчез за горизонтом, я поправил очки и представил, как лечу над расщелиной в скальной породе, как за спиной пожуживают крылья, а в голове роятся великие мысли, недоступные примитивному разуму человека...

 

(c) Литературная мышь, июль 2012.


09:12 

Шмакша

Фёдор проснулся от звона будильника. За шторами в иллюминаторе картинно плыли звезды и скопления галактик. Поежившись, астронавт закутался в одеяло, сел, вдев ноги в пушистые тапки, и увидел свое отражение: с полированной поверхности двери на него смотрел бледный, длинноволосый, бородатый детина.
- Космический дикарь, - усмехнулся Фёдор. – Первобытный покоритель звезд! Долго же я спал…
Ему не терпелось выбраться в рубку, свериться с курсом, а, может, и лихо крутануть штурвал своего безымянного корабля, но страшно хотелось пить. Он вынул из шкафчика пузырек с водой, с наслаждением выпил его весь, раскатав остатки жидкости языком по нёбу, и только сейчас увидел на тумбочке горшок с огненно-желтым цветком.
Тряхнув головой, словно отгоняя наваждение, Федор поднял горшок – синий полупрозрачный сосуд с неровной белой линией у основания – сунул нос в бутон и вдохнул пряный запах, никак не вязавшийся с цветами, а, скорее, напоминавший корицу.
- Какого черта на моей шаланде делает этот цветок?!

Он рванулся к двери, выбежал в коридор, чуть не потеряв одеяло, и замер: на полу, занимая добрую половину пространства, стояли горшки с цветами самых разных оттенков. Тут были красные горгоны с Черной планеты, желтые сциллы и голубые харибды, занесенные в красную книгу пепельно-белые джары, кремовые хомолисы и изумрудные гельберры, а так же бессчетное множество цветов, названия которых Фёдор попросту не знал. Осторожно, как сквозь джунгли Амазонки, астронавт пробрался через заросли растений к санблоку и замер у душевой кабинки. За шумом воды он различил женское пение. Закусив губу от возмущения, Федор яростно заколотил в дверь.
- Шампара рошома шакта! – прозвучал веселый женский голос.
- Говорите по-русски, я не понимаю! – вскипел астронавт.
Шум воды стих, через минуту дверца душа открылась и перед Фёдором, завернутая в синее полотенце, предстала шмакша. Виновато склонив голову, она посмотрела исподлобья таким нежным, застенчивым взглядом, что астронавту захотелось утешить это хрупкое создание, извиниться за грубое вторжение в душевую, обнять за плечи, а, может, даже погладить инопланетянку по длинным сиреневым волосам.
«Нет, нашего брата не проймешь, – мысленно одернул себя Федор, - На меня эти женские штучки не действуют! Думает – ресницами похлопала, и я ей все с рук спущу? Как бы ни так! Безбилетница!».
- Вы вторглись на мой корабль, пока я спал, - недовольно скривив губы, Федор шумно почесал в бороде и уничижительно посмотрел на шмакшу, - Развели тут гербариум – пройти негде, без спросу пользуетесь душем…
- Риошта штанка! – с достоинством сказала девушка, и, выскользнув в коридор, исчезла в цветочных зарослях.
Федор почувствовал себя глупо. «Мало того, что инопланетянка тайком проникла на мой корабль, устроила здесь ботанический сад, так я еще чувствую себя виноватым!». Как избавиться от неожиданного пассажира было совершенно не понятно, и астронавт решил принять душ, а потом поставить наглую девицу на место.
Запасы воды в душевом резервуаре иссякли, едва Федор успел намылить шею и уши. «Это уже слишком! Это уже пора прекращать! За борт её – и всех разговоров».
Утро было безнадежно испорчено. С остатками пены на ушах астронавт облачился на римский манер в сверкающее одеяло, и с грозной мочалкой в руке решительно вышел в коридор. Однако, втянув растопыренными ноздрями воздух, он почувствовал запах кофе и смягчился: «Ну, ладно. Подумаешь – безбилетница. Что я, не ездил зайцем в трамвае по Млечным Путям? Чашка хорошего кофе исправит любое недоразумение». В смешанных чувствах Федор засеменил на камбуз.
На корабельной кухне, как и предчувствовал астронавт, шмакша навела порядок. Грязная посуда, скопившаяся за 15 лет космических странствий, аккуратно расставлена по полочкам, кафельный пол вымыт, географические пятна жира на плите удалены, равно как и свисающие с лампы (давно уже ставшие предметом интерьера) макароны.
На протертом столе дымились две чашки кофе. Уперев локти в столешницу, шмакша грустно смотрела на увядающие цейтарианские васильки в белой вазочке, но, увидав Фёдора с мочалкой в руке, прыснула со смеху, запоздало прикрыв рот ладошкой.
Федор улыбнулся в ответ, сел за стол напротив инопланетянки и пригубил из чашки, прикрыв глаза от удовольствия.
- Знаешь, а ты мне нравишься!
Шмакша протянула белоснежную руку и коснулась запястья астронавта тонкими пальцами. От этого прикосновения у Федора перехватило дыхание, сердце бешено заколотилось в груди. Ничего подобного астронавт раньше не чувствовал. Казалось, в прикосновениях шмакши столько нежности, что хватило бы на всю Вселенную. Их руки сплелись в танце, от которого голова у Федора пошла кругом. Одеяло соскользнуло с плеч астронавта, захлопало белыми крыльями и птицей растворилось в пустоте под ногами. Полотенце инопланетянки легло на плафон, вспыхнув синим цветком.
Две чашки упали на пол и разлетелись осколками. Кухня со всеми предметами подернулась и исчезла, густой запах кофе растянулся шлейфом и спеленал человека и шмакшу, ставших, вдруг, одним неделимым ядром чувств, ощущений и мыслей, и даже больше – ставших первопричиной, точкой отсчета всего сущего, началом всех начал.
Пронзительно завыла сирена. Скрипучий голос бортового компьютера надрывался, повторяя: «Опасность! Достигнут край Вселенной!».

Но Фёдор уже ничего не слышал.

 

(с) Литературная мышь, лето-зима 2010 г.


16:41 

Правдивая история Хмурого Пата

Все мало-мальски интересные истории рассказываются в барах. Поэтому не удивительно, что утром 7 марта 20506 года хлипкая дверь заведения с сомнительной репутацией, под не менее сомнительным названием «Откровение Иуды» открылась, и на грязный пол бара ступила единственная нога Хмурого Пата. Пат был из тех парней, про которых трудно сказать, что они выдумщики. Но назвать его истории правдивыми язык (или что там у вас) не повернется. Хотя — вселенная огромна, всё может быть…


По обыкновению Пат сел за барную стойку, заказал стакан содовой и обратился к бармену:
— Ты слышал что-нибудь про планету Мертвых?
— Может, и слышал, а, может, и нет, — пожал плечами бармен, наполняя стакан.
— Друг мой, я не смогу спокойно отдать душу дьяволу, зная, что ты и слыхом не слыхивал про планету Мертвых. Я работал тогда почтальоном в службе доставки «Голуби Вселенной», развозил письма и посылки. Обычное дело, знаешь ли. Но временами приходилось забираться в такую глушь, что даже у меня поджилки тряслись. Вот и в тот раз поступил заказ отвезти груз на планету Мертвых. А планета Мертвых, да будет тебе известно, вращается вокруг звезды Смерти, что на самом краю Павшей галактики. Путь, понимаешь, не близкий. Не мудрено, что в дороге я сменил 12 кораблей, а последние 4 парсека толкал корабль, надев пространственные ласты.
— Да ладно тебе заливать! — не выдержал бармен.
— Э, погоди, я понимаю, что история может показаться не правдоподобной, но это только самое начало. На орбите планеты Мертвых я угодил под метеоритный дождь. Обшивка корабля за считанные секунды превратилась в решето — хоть макароны процеживай, однако груз я уберег.
— Как это? — прищурил глаз бармен, — Корабль — в решето, а груз — целый?
— Я чудом успел сесть на ящик с грузом и вовремя раскрыл метеоритный зонт, — невозмутимо ответил Пат.
— Ты ж в это время толкал корабль снаружи!
— Поразительно! — Пат развел руками, — Почему самые правдивые истории всегда встречаются в штыки? За время работы в «Голубях Вселенной» у меня столько травм было, что перед метеоритным дождем старые переломы начали ныть. Я даже астробарометр не использую, потому как врет. А кости… кости не проведешь! Так вот, кружусь я, значит, вокруг планеты Мертвых, и думаю: как приземлиться? Замерзнуть на орбите в двух шагах от конечного пункта, сам понимаешь, обидно. И тут я решаю спуститься на своей бороде.
— Брехло! — тяжелый, низкий голос раздался из-за дальнего столика. — Это ж какую надо бороду отрастить, чтоб…
— Я разве не сказал, что путешествие было долгим? — изумился Пат, — Послушайте, уважаемый! Я четыре дня заплетал бороду в косу, потом привязал её к останкам корабля, оттолкнулся как следует и выпрыгнул за борт.
— С ящиком, — крякнул ухмыляющийся бармен.
Пат серьезно кивнул, промочил горло содовой и продолжил:
— Тебе и невдомек, что значит быть в эпицентре грозы. Пока я спускался, вокруг громыхало, молнии сверкали одна за другой... У меня волосы дыбом встали, но груз я не оставил. Коснувшись ногами планеты Мертвых, я едва успел отрезать бороду, исчезавшую в грозовом небе, как меня со всех сторон обступили самые настоящие мертвецы. Не будь я Хмурый Пат, там бы меня и съели. С помощью бабушкиных часов на цепочке я загипнотизировал мертвецов и внушил им, чтоб отнесли меня с грузом в Бледный город на переулок Ужаса, дом №13.
В «Откровении Иуды» смолкли все разговоры, посетители бара с интересом слушали рассказ Хмурого Пата.
— На планете Мертвых всегда промозглая осень, кроме мертвых, там обитают одни волки и вороны, и над землей стелется вечный туман. Мертвецы доставили меня к особняку такого ветхого вида, что, казалось, легкий ветерок может снести его. Я постучал в дверь, но мне не открыли. Хозяева, вероятно, умерли, пока я доставлял груз. Честно говоря, это был трагичный финал. Столько всего испытать… и ради чего? Со злости я пнул ногой груз и, вдруг, из ящика раздался рассерженный, но приятный женский голосок: «Сейчас постучу кому-то! Совсем обнаглели! А ещё — почта…».
— Кто же был внутри? — спросил марсианин, сидевший на другом конце барной стойки.
— После коротких переговоров выяснилось, что в ящике сидит хозяйка особняка, — отчеканил Пат. — Конечно же, я выпустил её. Поздравил с прибытием и, после того, как она расписалась в почтовом бланке, мы славно напились портвейном, танцевали танго на крыше и принимали ванну с лепестками роз.
— По-моему, — раздался гнусавый голос плутонианина, цедившего пиво из большой кружки, - История про бороду звучит куда правдоподобнее.
— Вот, — взволнованный Пат вынул из-за пазухи фотографию, но, взглянув на снимок, сразу же расслабился, по его лицу пробежала тень улыбки. — Она прислала мне открытку. Красавица, не правда ли?
— Пусть кто-нибудь только осмелится назвать этого парня лжецом, — сказал бармен, рассматривая открытку, — Девушка и вправду хороша! — он поставил на стойку бокал, наполнил его портвейном и придвинул к Хмурому Пату: — За счет заведения!

 

(c) Литературная мышь, ноябрь 2010


14:22 

Тайна переписки

Больше года на станцию никто не забредал. Каждый день Франц снимал показания с термометров, измерял давление воздуха, скорость и направление ветра, составлял отчеты об образовании облаков и телеграфировал в город. За это время метеоролог основательно зарос бородой и так истосковался по городской жизни, что взялся писать книгу.

Дверь протяжно скрипнула и появилась девушка в заснеженном пальто, с кожаной сумкой через плечо. С любопытством изучив убогую обстановку станции, она заметила:
- Совсем одичал!
- Да я, собственно ... - заерзал на стуле Франц.
- Тебе письмо, Робинзон, - прервала его девушка и запустила тонкую руку в сумку.
Конверт пролетел через всю комнату и упал на стол. Притворив дверь, гостья отбросила капюшон и скрестила руки на груди.
- Ну, что там? - как бы невзначай спросила она.
- Где? - кустистые брови Франца взлетели вверх.
- В письме! - девушка в нетерпении стала кусать ногти, - Мне же интересно, за каким таким бесом я шла сюда четверо суток!
Метеоролог нарочито медленно стал вскрывать конверт, но спохватился и отложил его в сторону.
- Это конфиденциальная информация, - холодно процедил он.
- Ах, так? - глаза девушки опасно сузились.
- Тайна переписки, - пожал плечами Франц.
Девушка вскочила, вихрем пронеслась по станции, схватила попавший под руку барометр и принялась неистово колотить метеоролога. Началась свалка: книги и жестяные банки посыпались с полок, бумаги разлетелись по комнате.
- 10 баллов по шкале Рихтера! - придавив таки девушку к полу, ликовал Франц, - Как мы назовем этот ураган?

- Соня, - сказала девушка, сдувая попавшую на глаза мокрую от пота прядь волос метеоролога, - Борода твоя колется, ископаемое! Поцелуй был сладок, как во сне. С этой мыслью метеоролог открыл глаза. В окошке показалась луна. Девушка исчезла, да и была ли она? С этой проклятой бессонницей ни в чем нельзя быть уверенным. "По крайней мере, теперь понятно, о чем будет следующая глава", - подумал Франц.

 

(с) Литературная мышь


03:58 

У моря

Я видела, как звёзды, одна за другой, покидали небо, а вода размывала скалы, превращая их в гальку. Ветер превратил моё лицо в камень, дождь отнял силу у моих волос, а глаза приняли цвет моря, - но ничто не сдвинуло меня с места. Чудовища, рождённые в глубине моих сомнений, всякий раз шептали мне: «Он не вернётся», - но я не верила им.
Ты принёс мне осколок надежды - горсть света и беззаветного счастья, - но исчез с первыми порывами южного ветра.
Наш дом разрушила буря и птицы навсегда оставили эту землю. Прости.
Я ждала тебя слишком долго.

(с) Литературная мышь, 2008.

16:11 

Роза в огне

Свет играл с тенями на их лицах. Дети сидели у камина и беседовали:
- В нашем городе не хватает библиотеки, - Льюис пригубил из бокала.
- Но зачем, сэр Льюис? - Гордон долго вертел розу в руке, затем быстро бросил её в огонь.
- Да, ведь мы решили жить по-другому! - сказал Мэтью.
Льюис посмотрел на огонь:
- Понимаю, понимаю, - быстро выговорил он, - Но нам нужны знания взрослых, чтобы не повторить их ошибок.
И на мгновение воцарилась тишина, разрываемая только треском дров: роза в камине почернела. Чиркнула спичка - кто-то закурил трубку. Наконец, Гордон озвучил переживания всех:
- А вдруг мы перестанем быть детьми, если станем читать книги? Что если мы повзрослеем?
За окном громыхнуло и пошел дождь. Дети перекрестились, испугавшись то ли грома, то ли своих мыслей.
- Мне кажется, книги здесь не при чем, - Льюис подбросил полено в огонь, - Взрослеют по другой причине...
- Что же это за причина, сэр Льюис? - спросил мальчик с трубкой.
Но Льюис не успел ответить.

Скрипнула дверь, и все разом повернулись к ней. На пороге стоял бледный мальчик в мокром плаще.
- Я увидел свет в окне, - сказал он, - И решил...
- Садись, согрейся у огня, - приветствовал его Льюис, и, когда гость уселся в кресло у камина, спросил его: - Как ты думаешь, почему некоторые дети становятся взрослыми?
- Потому что перестают верить в чудеса, - ответил гость и, протянув руку, вынул из огня розу.

(с) Литературная мышь, 8.05.07





02:03 

Контрабанда

Кругом простиралась пустыня, рассеченная надвое хайвэем. На обочине сидел на рюкзаке Иероним в грязных джинсах и выжженной клетчатой рубашке. Сощурившись, он всматривался в место, где чёрная ниточка трассы исчезала за горизонтом. Корабль появился не сразу: сначала показался блеклый флаг, затем потрёпанный парус, а потом и сам остов. Судно то ныряло в низину, то выплывало из-за холма, обнажая просмоленное брюхо с метровой пробоиной. Иероним поднял руку.
Корабль замедлил ход и, когда он поравнялся с Иеронимом, на борту появился высокий, сухой как осенний лист старик:
— Книги есть?
— Есть, — ответил Иероним, — и через минуту на асфальт рухнул ржавый якорь с обломанным зубом, а вслед за ним скатилась тонкая веревочная лестница.
Иероним забрался на борт. На палубе было полно всякого хлама: старые книги, пыльная мебель, изрешеченный пулями рояль, сундуки с облупившейся краской, груды какой-то ветоши и даже велосипед с колесом «восьмёркой». От мачты до кормы на веревке колыхалось бельё. Кое-где из щелей между палубных досок пробивалась трава.
— Ты не гляди, что не убрано, зато всё под рукой, — только тут Иероним заметил, что у старика нет одной руки. — Куда тебе?
— В долину Мёртвых.
— Ах, вот оно… — старик запустил пятерню в бороду, — Что ж, можно и в долину. А что за книги? Контрабанда?
— Да, — прямо ответил Иероним.
— О, наконец! А там есть про море? Про настоящее, солёное, бескрайнее...
— Там всё про море.
— Картечь и парус! Мы отчаливаем немедленно!

(с) Литературная мышь, 3.06.2007.

23:13 

Механик и бабочки

Старик стоял на балконе высотки, основание которой исчезало в городском смоге. Рядом на старой нотной подставке лежала открытая тетрадь с набросками. Суетливыми движениями он добавил несколько штрихов к рисунку и тороплаво приставил к глазам бинокль: за городом над свалкой мусора летала бабочка-лимонница.
Позже старик забрал тетрадку и углубился в комнату - тускло освещённую мастерскую.
Через два дня на большом столе трепыхалась бабочка - точная копия лимонницы, только металлическая.
Старик аккуратно взял бабочку, что-то подвинтил отвёрткой и, выйдя на балкон, отпустил её в грифельно-серое небо.

Следующей осенью, когда старика похоронили, сотни механических бабочек порхали над его могильным холмом.

(с) Литературная мышь, 25 мая 2007 г.

22:17 

Аптекарь

Хлипкая дверь норовила слететь с петель, окна звенели от града ударов. Аптеку осаждали уже четверть часа.
— Месье Бонтур, — мальчик свесился с перил на втором этаже, — почему они так шумят?
— Я получил китайские порошки, мой дорогой Серж.
— Ух ты! И что они лечат?
— Эти порошки изменяют характер, — старый аптекарь аккуратно разложил на стойке бланки с ценами и пошел открыть дверь.
Когда аптека наполнилась людьми, месье Бонтур занял привычное место у стойки и начался рабочий день.
— Прошу вас, месье! — умоляла девушка в розовой шляпке, — Я не могу так больше жить! Мой муж... он…
— Чем он болен?
— Видите ли, он слишком скромный.
— Что ж, возьмите «Дерзость Заратустры». Этот порошок поможет ему.
Месье Бонтур продал много порошков. Он рекомендовал «Смелость Тамерлана» и «Чувственность Шахеразады», назначал полоскания «Упорством Христа» и прописывал ванны с «Мудростью Соломона». А вечером в аптеке появился молодой человек в поношенном платье и попросил лекарство от апатии.
— Я сумею вам помочь, — улыбнулся аптекарь. — Попробуйте принимать этот порошок утром и вечером на протяжении трех дней…
***
— Что ты там читаешь, мой милый Серж?
— Это «Таинственный остров» Жюля Верна, месье Бонтур.
— А, Жюль Верн! Значит, он стал писателем? Что ж, прекрасно!
— Вы знаете его?
— Да, в молодости он страдал апатией и когда-то вышел из этой аптеки с «Беспокойством Будды» в кармане.
— А что это такое?
— Это порошок вопросов, мой мальчик. Вопросов, которые важнее ответов.

(с) Литературная мышь, 2007

01:51 

Ночной сторож

Горан сторожил кладбище вот уже три десятка лет. Мертвые его уважали. Бывало, подойдет он к могилке, постучит по земельке, да скажет:
— Прохор Матвеич, пора вам уже подкрепиться, луна вон, где повисла, а вы все дрыхните.
И вставал призрак Прохора, опрокидывал с Гораном по 50 на брудершафт, закусывал хлебушком, да в который раз заводил песню: «Ой, то не вечер, то не вечер…»
Смерть на кладбище Горана бурлила, словно горная река. Был там и кружок мертвых поэтов, и танцевальная труппа «Движение костей», хор «Мертвым глотку не заткнешь», философский кружок «Призрак Ницше»…
И Горан любил их. «Что тут поделаешь, — говаривал он, — Коль в мертвых жизни больше, чем в живых?».
Каждую ночь средь могил дрались на саблях отважные Бох и Сахир, целовались прекрасные Кугар и Юнона, а призрак художника Зоры рисовал свой автопортрет, то и дело восклицая: «Ах, какие глазницы!».
С наступлением темноты мертвые тешили старика Горана, и не мог он нарадоваться на них. Но, стоило первым лучам солнца коснуться этой благословенной земли, как стихала музыка и умолкали песни, — мертвые уходили под землю. И Горан с горестью наблюдал за первыми посетителями кладбища.
— Какая пропасть между ними! — сокрушался сторож, чутко вслушиваясь в молчание живых.

(с) Литературная мышь, 2006.

01:57 

Почтальон

Шум дождя по крыше. Скрипнула дверь.
— Можно? Вам письмо, - это почтальон.
Девушка нервно вскрывает конверт. Читает.
— Спасибо, - отворачивается, плачет.
— Что с вами? Вам нехорошо?
— Он ушёл, - плечи её дрожат, и почтальон опускает голову, — Лучше бы вы не приносили этого письма.
— Но это моя работа. Мне жаль...
— Не жалейте меня. Я... я переживу.
— Нет. Мне жаль вас. Я знаю...
— Да ничего вы не знаете! - она срывается на крик.
— Я не хотел…
— Простите. Я сорвалась. Уходите лучше… Оставьте меня одну. Подождите! Если вы увидите его, передайте ему, что я… Передайте, что со мной всё в порядке. Скажите, я нашла себе другого.
— Но это же не правда! - почтальон бросает на пол сумку с письмами, - Я… я же вижу…
— Передайте, прошу вас! Слово в слово!
Девушка на пороге раскрывает зонт. Уходит.
Почтальон остаётся один. Садится. Снимает кепку.
— Ч-ч-ёрт! Проклятая работа! Да пропади оно всё пропадом! Я же видел его глаза. Он всё ещё любит её! Любит! А пишет совсем другое. И она тоже… Эх! Сколько вас, люди, живущих в разных городах, и готовых умереть, только бы никто не узнал о вашей любви!?

(с) Литературная мышь, 2006 г.

Книга сценариев

главная